Все публикации
-
Еще отрывок из "Посмотри на него" Анны Старобинец Такие не выживают Утром Барсучок просыпается с больным горлом, поэтому Старший остается с ней. А я одна собираюсь на улицу Опарина в Центр акушерства, гинекологии и перинатологии имени В. И. Кулакова. Еще ночью я успела прогуглить доктора Воеводина — того, что записан у меня на бумажке, — и гугл открыл мне, что он действительно один из лучших экспертов в стране. По телефону в регистратуре мне говорят, что Воеводин меня не примет, что у него запись на три недели вперед. Но у них есть другие специалисты экспертного класса. К ним тоже сложно попасть вот так сразу, но можно хотя бы попробовать, приезжайте. Я беру с собой талисманы — плюшевую собачку и плюшевого суриката — и приезжаю. Я не могу ждать три недели. В Центре акушерства невероятное количество женщин и горстка сопровождающих мужчин. Они сидят в зале ожидания и ждут своей очереди. Почти у всех женщин — гигантские животы. Как минимум половина женщин — «беременюшки». Пока я озираюсь в поисках стойки регистратуры, одна беременюшка рядом со мной капризным голосом сообщает другой: «А я гормоны не принимаю, витаминчики только. Ведь главное, чтобы масику в животике было комфортно». Беременюшки (так они сами себя называют на женских форумах) отличаются от просто беременных женщин повышенной сентиментальностью, склонностью к сюсюканью и иногда еще розовыми комбинезонами для будущих мам. В животиках у них сидят масики и пузожители. И им там очень комфортно… А моему — нет. Моему, наверное, некомфортно. Потому что вряд ли кому-то будет комфортно, если у него почки в пять раз больше нормы. И мне некомфортно. В этом зале ожидания, похожем на вокзальный. Среди этих женщин, у которых такие лица, будто скоро за ними прямо сюда придет игрушечный поезд и увезет их в прекрасное будущее. К молочным смесям, к розовым и голубым ленточкам, к распашонкам и памперсам. И к масикам, у которых нормальные почки. А я в этот поезд не попаду. Это зависть? Давайте я не буду врать. Это зависть. Я выстаиваю очередь в регистратуре и говорю, что мне необходимо УЗИ экспертного класса. — А вы беременны? — удивляется тетушка за стойкой. — Какой у вас срок? Срок у меня четыре месяца, но живота почти не заметно. Как будто я и не беременна вовсе. Как-то даже обидно. — Шестнадцать недель, — говорю я ей. — Поликистоз почек плода. Пожалуйста. Тетушка проникается ко мне сочувствием и идет выяснять, готов ли кто-то из супер-пупер-экспертов принять меня прямо сегодня без записи. Беременюшка в розовом спортивном костюме отступает от меня на шаг, как будто боится заразиться бедой. Вся очередь мрачно глазеет, вроде как бы и не на меня даже, а так, в мою сторону. Тетушка возвращается к стойке: — Вас согласился принять профессор Демидов. Это светило. Записываемся? УЗИ будет стоить три тысячи рублей. Я записываюсь. Что такое три тысячи, я готова отдать и больше. Мое вчерашнее неэкспертное УЗИ на Пироговке стоило столько же. Я сажусь в зале ожидания и вбиваю в смартфоне: «Демидов УЗИ плода». «Википедия» сообщает, что Демидов Владимир Николаевич — «советский и российский врач акушер-гинеколог, перинатолог. Доктор медицинских наук. Профессор. Основоположник ультразвуковой и перинатальной диагностики в СССР». То есть и правда светило. Я испытываю прилив благодарности к пожилому профессору, который вот так вот запросто, без всяких понтов, из чистого сострадания согласился принять меня в день обращения. Вот что значит настоящий врач с большой буквы. Советская школа. Мой номер (они высвечиваются на табло) еще не скоро, и я иду искать туалет. Туалет на этаже один — то есть единственная кабинка. Если вы мужчина или, к примеру, женщина, которая никогда не была беременна, вы, возможно, не знаете, что позывы к мочеиспусканию у беременных женщин возникают очень часто и они очень сильные, во-первых, по гормональным причинам, а во-вторых, потому что растущая матка давит на мочевой пузырь. Поэтому стоять в очереди из пятнадцати человек в единственную кабинку довольно мучительно. Я пишу все это даже не потому, что не понимаю, почему кабинка единственная (хотя я и не понимаю), а потому что хочу, чтобы было ясно, в каком состоянии я нахожусь, когда моя очередь в сортир наконец-то подходит. Я уже практически берусь за ручку двери, когда путь мне преграждает уборщица с ведром и шваброй. Преграждает буквально — встает в дверном проеме и не дает мне пройти. Она смотрит вниз, на мои ноги, на мои зимние ботинки, и на лице ее — ненависть: — Ты почему не в бахилах?! А почему я не в бахилах? Не знаю. Я не думала про бахилы. Я не видела, где их продают. — Я не знала. Извините. — Не знала она. Иди на первый этаж и надень бахилы. Без бахил в туалет нельзя. Я понимаю, что до первого этажа не дойду. Что если сейчас, сию же секунду, я не окажусь в заветной кабинке, я просто описаюсь. — Мне очень надо, — говорю я уборщице. — А потом я сразу пойду за бахилами. — Без бахил не пущу, — отвечает она. Тут я зверею. Я понимаю, что я ее ненавижу. Она ненавидит меня, а я ненавижу ее, мы две агрессивные самки, я больше не пациент медицинского центра, а она — не сотрудник, расчеловечивание происходит мгновенно. Я соизмеряю силы. Она — самка старая, я — молодая. Я явно сильнее ее. Поэтому я просто отталкиваю ее, двумя руками, от двери сортира, вбегаю внутрь, запираюсь и наконец отвечаю, как говорится, на зов природы. — Вот с-сука, чтоб тебя… — доносится голос уборщицы из-за двери. Потом я все-таки спускаюсь на первый этаж и покупаю бахилы. И жду, когда меня вызовут. Мне звонит муж и говорит, что связался с личной ассистенткой профессора Воеводина, и что она сказала, что я могу подняться в его кабинет, и что он, может быть, меня примет. Но я ведь уже оплатила УЗИ у Демидова. И скоро высветится мой номер. Так что я остаюсь и жду. Профессор Демидов принимает меня спустя час. Он водит датчиком по моему животу и бормочет: — …Так, почки… Да… Похоже, тут действительно поликистоз… Или, возможно, мультикистоз двусторонний… Так, пол… Это мальчик… Головное предлежание… Хочу посмотреть мозг трансвагинально… Разденьтесь до пояса… Я раздеваюсь. Демидов тихо переговаривается о чем-то со своей ассистенткой, я слышу невнятное бормотание: «Конечно… Кому же не интересно…»; потом она выходит из кабинета. Профессор вводит трансвагинальный датчик мне во влагалище. Спустя минуту в кабинет входят в сопровождении ассистентки человек пятнадцать в белых халатах — студенты-медики и молодые врачи. Они выстраиваются вдоль стены и молча смотрят. А я лежу голая. С трансвагинальным датчиком в одном месте. Я снова раздваиваюсь. Та я, которая на грани истерики, зажмуривает глаза, чтобы их не видеть, и, кажется, плачет. Другая я, наблюдательная и спокойная, размышляет, как это забавно, что вся сцена и по ощущениям, и по антуражу похожа на фрагмент кошмарного сна. Есть такой распространенный тип ночного кошмара, когда ты, например, без трусов выходишь к школьной доске. Потом он вытаскивает из меня датчик и повторно водит по животу — специально, чтобы продемонстрировать студентам то, что они пропустили. — Смотрите, какая типичная картина, — говорит профессор Демидов. — Вот кисты… Видите? Вот они, множественные кисты… Размеры почек в пять раз больше нормы… Мочевой пузырь недоразвит… Смотрите, как интересно… Вод пока нормальное количество… Но скоро будет маловодие… С такими пороками дети не выживают… Не выживают. Не выживают. Не выживают. Профессор Демидов обращается не ко мне, а к студентам. Меня он больше не замечает. Меня больше нет. Спокойная я на некоторое время полностью захватывает мое тело. Я лежу без трусов, по моим щекам текут слезы, такие дети не выживают, но это все не со мной. А я размышляю. Я думаю, что в чисто образовательных целях показывать «типичную картину» студентам и начинающим медикам важно. Что это просто необходимо для воспитания квалифицированных кадров. Чтобы они отличали одну патологию от другой. Одну кисту от другой. И я понимаю, что правильнее всего показывать, как выглядит патология, на живом примере. На моем примере. Но тут вот ведь что любопытно. Если я сейчас честно служу науке в целом и Центру акушерства, гинекологии и перинатологии им. В. И. Кулакова в частности, какого ж черта я заплатила за это исследование три тысячи рублей? А если уж я их заплатила, то почему светило науки попросту не спросило меня, не возражаю ли я, чтобы за мной сейчас наблюдала толпа посторонних? Я, кстати, скорее всего, согласилась бы. По тем же причинам, по которым я пишу эту книгу, — чтобы в происходящем был хоть какой-то практический смысл… […] — Одевайтесь, — говорит мне профессор, вид у него слегка озадаченный. — Чего вы сидите? Вытирайтесь и одевайтесь. Я обнаруживаю, что действительно тупо сижу на кушетке — без трусов, с измазанным в геле животом — и смотрю в одну точку. Я вытираюсь и одеваюсь. Студенты молча наблюдают за мной. В абсолютной, гробовой тишине. Я нарушаю эту тишину: — Он совсем нисколько не проживет? — Ну почему же нисколько, — отвечает профессор. — Может быть, проживет. Два-три дня. Или даже месяца. Вам решать. Прерывать беременность или донашивать. — Куда мне теперь идти? — Идите в женскую консультацию. — А здесь?.. — Здесь мы такими вещами не занимаемся. Это первый (но далеко не последний) раз, когда я слышу формулировку про «такие вещи», но сейчас я слишком раздавлена, чтобы насторожиться. — Спасибо, — говорю я профессору. Мне кажется, на его лице мелькает какое-то человеческое чувство, но он тут же загоняет его поглубже. — Идите в женскую консультацию, — зачем-то повторяет он снова. Я выхожу из кабинета и сталкиваюсь нос к носу с той самой уборщицей. Она молча зыркает в мою сторону, и по лицу ее разливается совершенно искреннее, какое-то даже детское выражение злорадства. Не знаю, как я сейчас выгляжу. Надо думать, что очень плохо. То, что я делаю дальше, — это, наверное, то самое отрицание. Которое меня наконец накрыло. Я не иду вниз в раздевалку. Я поднимаюсь на тот этаж, где принимает эксперт Воеводин. Я не совсем отдаю себе отчет в своих действиях, но я хочу, я просто должна сделать экспертное УЗИ снова. И именно у того доктора, который написан у меня на бумажке. Потому что он — самый лучший. И у него современный подход. А не замшелая советская школа. Возможно, он скажет мне что-то другое. Я не надеюсь, что он сообщит мне, что все в порядке. Но я надеюсь, что он оставит мне хоть какой-нибудь шанс. Хотя бы пару процентов. Что мой ребенок родится и сможет выжить. Мы будем лечить его. Мы все сделаем. Донорская почка, диализ, все что угодно… Я сажусь в очередь к профессору Воеводину. Дело уже к вечеру, я дожидаюсь, когда он принимает последнюю пациентку по записи, и захожу. Воеводин стучит по клавиатуре компьютера. — Я занят, — говорит он. — Я вас не вызывал. — Когда мне можно будет зайти? Он поворачивает ко мне лицо, недовольное и самодовольное одновременно. — Я очень занятой человек. Чего вам вообще надо? Я начинаю путано объяснять, что муж звонил ассистентке, и что тот врач, который делал мне УЗИ на Пироговке, рекомендовал обратиться именно и только к нему, и что ассистентка сказала, чтоб я пришла… — А, это вы, — он слегка смягчается, но тут же снова мрачнеет. — Это было два часа назад. Почему вы пришли только сейчас? Я начинаю плакать. Я говорю, что уже успела записаться к Демидову, и что моя очередь уже подходила, и что… — Так вы уже сделали УЗИ у Демидова? — рявкает Воеводин. — Да. — Тогда чего вы хотите от меня?! — теперь он уже просто орет. — Вам сказали идти ко мне, вы пошли к Демидову, вы сделали свой выбор, чего вы теперь хотите?! Идите отсюда! — Я хочу сделать УЗИ у вас. — Но пошли вы к Демидову! — Извините. Я чувствую себя дождевым червем, которого разрезали стеклышком. На две половинки. Одна извивается, унижается и пускает слезы и сопли, потому что она хочет УЗИ. Другая почти не двигается. Она презирает первую. И шепчет ей: «Ты разве не видишь, что этот человек — сволочь?» — Какой он вам поставил диагноз? — спрашивает Воеводин. — Двусторонняя мультикистозная дисплазия почек. — Срок? — Шестнадцать недель. — Мое УЗИ стоит дорого, — он слегка успокаивается. — Шесть тысяч рублей. — Хорошо, — отвечаю я. — У меня они есть. — Тогда приходите через две недели. Я люблю смотреть почки на сроке 18 недель. Сейчас я смотреть не буду. Ничего не делайте эти две недели. Никаких инвазивных процедур. Никаких прерываний. Ждите. https://takiedela.ru/2017/02/posmotri-na-nego/
-
-
#кнн Немного историй из мира животных
-
-
-
#fbooks_цитата Я не могу понять аргументы против абортов, которые ставят во главу угла святость жизни. Человек как биологический вид достаточно убедительно продемонстрировал, что не верит в святость жизни. С философским спокойствием мы принимаем как данность войны, голод, эпидемии, боль и пожизненную мучительную нищету, а значит, что бы мы себе не говорили, мы едва приложили усилия к тому, чтобы действительно увидеть в человеческой жизни нечто священное. ― Кейтлин Моран, "How to Be A Woman"
-
-
Еще разок специально для любителей "хруста французской булки" и прочих розовых пони. То, что ниже, - это и есть традиционная семья. Традиционнее некуда. Освящено, так сказать, веками. Всего три небольших примера, но, думаю, их и так достаточно. Рекомендую почитать полностью по ссылкам (хотя бы второй и третьей), там много поучительного. ------------------------------------------------------------- ...Позади всех с ребенком на руках и с опущенной головой плелась Лукерья. На ней, как говорится, лица не было. Зеленые пятна от синяков, темные круги под глазами, какой-то серый цвет лица... — Мамынька!.. Нам полштофчик всего... — умолял Никита, почесывая бока. — Ступайте домой, в сам-то деле, — заговорила Лукерья, укладывая ребенка в люльку. — Добрые люди спать ложатся... — Ах, ты... змея! — вскипел Никита и ногой ударил жену прямо в живот. Лукерья как-то дико вскрикнула, но Никита уже за волосы тащил ее по земле, нанося страшные удары правой рукой прямо по лицу. Посыпалась мужицкая крупная брань и вопли беззащитной жертвы, но Зайчиха не тронулась с места, чтобы защитить сноху, потому что этим нарушилось бы священнейшее право всех мужей от одного полюса до другого… Дмитрий Мамин-Сибиряк «Золотуха. Очерки приисковой жизни», 1895, http://bookz.ru/authors/mamin-sibirak-dmitrii/mamind30/1-mamind30.html …Бобров утверждал, что не существует статистики, которая бы фиксировала смерть и увечья женщин от жестокого обращения с ними супругов, а также обращал внимание на полную безнаказанность мужей в этих случаях. В качестве примера он приводил историю расследования по делу одной крестьянки, которая была похоронена как умершая от простуды. Лишь по настоятельным жалобам ее снохи было произведено вскрытие могилы и обнаружилось, что у умершей была выдрана со скальпом половина косы (лежала рядом), крестец в нескольких местах был проломлен тяжелым острым предметом, переломаны ребра. Священник, чтобы не иметь лишних хлопот, спокойно похоронил замученную мужем женщину, не возбуждая никакого дела против мужа-убийцы… Екатерина Белякова «Бабьи стоны», «Родина», 2002, №7, http://www.istrodina.com/rodina_articul.php3?id=1329&n=72 …В трезвом виде муж бил жену редко, в пьяном — часто и чем попало. Бьют и палкой, и рогачом, и сапогами, кулаками, пинком. Таскают за косы через порог. В селе Мураевне был случай, что пьяница муж убил свою жену «за гульбу». Он замотал ее косы вокруг своей руки и бил головой о порог, о лавки и о стену, пока она не впала в бессознательное состояние, а через день умерла, не приходя в себя. Если муж бьет жену и при этом сломает тот предмет из своего несложного инвентаря, которым чинил расправу, то ему гораздо более жалко этот предмет, чем избитую жену... Пьяный муж бьет иногда жену, если она откажется исполнить какое-нибудь его приказание, лечь с ним спать и т.д. Я знала одного мужика, который любил, когда был пьяный, так издеваться над женой: «Становись на колени, клади голову на порог, моя воля, захочу — убью тебя!». И баба должна была беспрекословно класть свою голову на порог, а он заносил над ней топор, причем маленькие дети обыкновенно поднимали плач и крик. Тогда он произносил: «Детей жалко, а то бы не быть тебе живой», — и отпускал ее. Это называется «мудровать над женой». Ольга Семенова-Тян-Шанская «Жизнь Ивана», http://istmat.info/node/25138 Источник: http://rakugan.livejournal.com/389052.html
-
анонимно. Расскажу о своем #щастьематеринства... Я работала всю беременность (по удаленке). Работала в роддоме. Работаю с грудным ребенком на руках. Дочь очень "ручная" и капризная. Всякими девайсами вроде мобиля и развивающих ковриков её не отвлечь - ей нужна мама. У меня есть муж. Раньше он был моим коллегой. Хороший муж, заботливый и внимательный, только теперь зарплата примерно вдвое больше моей. Как же я ему завидую! Утром он уезжает на работу и целый день, целых 10 часов ему не приходится слушать вой ребёнка... Вы когда-нибудь пробовали заниматься ответственным делом под истошные детские крики? Час, два часа, 12 часов подряд. С небольшими перерывами. Наушники? Не помогают. Я ужасная мать. Я мечтаю собрать вещи и исчезнуть из жизни мужа, оставив ему дочь. Я устала от бесконечной "гонки вооружений", устала рвать жопу, пытаясь вложить в семейный бюджет столько же, сколько муж. Остался последний рывок - скопить немного денег, чтобы начать новую жизнь... Свободную.
-
-
#мойнитакой_адъ #мойнитакой_самообман #мойнитакой_мудроженственность
-
-
Говорите, акушерки хамят от усталости, когда на смене без отдыха? Да нет, это образ мыслей такой уже.
-
-
Предлагаю статью зарубежных коллег по алопециям! Причины диффузного телогенового выпадения волос многочисленны (2,4,11–13). Физиологический стресс Физиологический стресс, такой как, хирургическая травма (4), высокая температура (4), хроническое системное заболевание (4) и кровопотеря (11), является широко известной причиной телогенового выпадения волос, начинающегося спустя 2-3 месяца после действия фактора. Телогеновое выпадение волос может начаться через 2-4 месяца после рождения ребенка (реактивная послеродовая алопеция) (4). Подробнее: http://www.dermatology.ru/translation/diffuznoe-vypadenie-volos-ego-prichiny-i-lechenie
-
От адм.: Статья о кризисе в медицине и о нехватке квалифицированных врачей. Поскольку интервью давал мужчина, не обошлось без стереотипов, что медсестры — это глуповатые девочки, а будущие врачи и светила — непременно мальчики. И весь смысл бытия хорошим врачом в том, чтобы девочка могла гордиться будущим мужем. Если не обращать внимания на эти нюансы, то статья, в общем-то, тревожная. Уровень мракобесия при таком раскладе будет возрастать и дальше. ____________________________ Откровенный разговор Ольги Ципенюк с членом-корреспондентом РАН, главным урологом Минздрава Дмитрием Пушкарем на самую, пожалуй, больную для современной российской медицины тему — об уровне профессионализма "лечащих кадров" — Начнем с запоздалых поздравлений: Российская академия наук утвердила вас в звании члена-корреспондента. Что оно означает кроме признания научного сообщества? Вам будет легче работать? Лучше жить? Эффективнее учить? Последнее особенно интересно — мы давно хотели поговорить про медицинское образование. — Это звание — важная штука. Но вслушайся в само слово: "звание" обозначает лишь то, как я стану называться. Эта приставка к фамилии не поможет ни лучше оперировать, ни лучше преподавать. Зато даст больше шансов быть услышанным. А теперь зададимся вопросом: профессионалов слушают? — Зависит от того, кто называет себя профессионалом. — Вот именно. Мы жалуемся, что общество и власть не слушают профессионалов. Почему? Потому что те компрометировали себя много раз за последние годы. Но это процесс обоюдный: общество порождает профессионалов, которые потом им самим не могут быть востребованы. И все начинается со студенческой скамьи. — Когда начался системный кризис? — Лет 30-40 назад дочка приводила к маме с папой жениха и говорила: "Знакомьтесь, это Вася, он учится на врача" — и родители лопались от гордости. Они знали, что их кровиночка будет жить с интеллигентным человеком, в достатке и уважении. Сегодня в России молодой врач — это необязательно образованный человек. Это всегда небогатый человек. Это человек, не имеющий времени для себя и для семьи. Это человек, работающий в условиях, в которых нормальные люди, скорее всего, работать не захотят. — Кризис начинается с падения престижа профессии? — Именно. И я пытаюсь разобраться, почему это происходит. В 30-е, 40-е, 50-е годы прошлого века российская медицина была одной из лучших в мире. Но тогда медицина везде была примерно одинаковая — не зависела от оборудования и держалась на людях. В нашей стране — на недобитых людях, уцелевших после сталинской мясорубки. Великие врачи, их ученики, медицинские династии. Но это были не просто медики, а люди с широчайшим кругозором. Их можно было встретить в консерватории, на поэтических чтениях, они знали языки, а главное — бесконечно образовывались дальше: читали, учились. Они долечили людей до 60-70-х годов, а потом все кончилось. С одной стороны, кончились люди, физически — вымерли, как динозавры. А с другой стороны, началось ментальное разрушение, системный крах ценностей. Ведь главное в нашей профессии — ценность человеческой жизни и желание докопаться до сути. Медленно, по миллиметру. И вот эти вещи стали никому не нужны. Ведь поговорка "умер Максим — да и ... с ним!" — самое страшное, что может произойти с народом: обесценивание жизни. Над людьми знающими, которые хотят докопаться до сути, тоже стали смеяться. Начались консультации на ходу. Великие профессора, врачи-энтузиасты не смогли удержать свои школы. По всей стране с середины 70-х медицинские институты превратились в формальные, проходные, за исключением, может, двух-трех. — Как изменился студент-медик за последние годы? — Стал хуже, вне всяких сомнений. Первокурсники с хорошей школьной базой закончились, думаю, в предыдущем десятилетии. Мы же помним, что в 90-е почти половина врачей не работали врачами. Потом многие из них вернулись в вузы и стали учить этих самых первокурсников. В результате сегодня студенты — малообразованные, поверхностные люди. Интернет заменил знания, прочли максимум одну-две книги сверх школьной программы. Если спросить, для чего они пришли в медицину, то большинство не даст внятного ответа. Мы проводили исследования, от которых пришли в ужас. На тысячу студентов медицинского института английский язык знают десять человек. Не десять процентов, а один! Не так знают, чтобы в кафе яичницу заказать, а чтобы статью прочесть в научном журнале, презентацию сделать. Без этого о каком медицинском образовании сегодня можно говорить? Дальше мы тысячу студентов попросили продолжить строчку Пушкина "Ах, обмануть меня не трудно...". Правильно смогли продолжить те же десять человек... Ты скажешь: Дмитрий Юрьевич, вы строго судите. Да, сужу строго. Поскольку хочу, чтобы у меня в стране было как в цивилизованных странах, и причисляю к ним Россию. Чтобы как в Америке или в Германии: девочка привела за руку мальчика, сказала "мой бойфренд — будущий врач",— и в доме засияло солнце. — Ну как сказать... Когда в Израиле девочка приводит студента-медика, родители говорят: "Ой-вэй! Шесть лет он будет харкать кровью в университете, потом год стажироваться, потом четыре года в ординатуре — по пять ночных дежурств в неделю..." — Зато потом — пожизненное уважение и достойная зарплата! И отношение в обществе к этому человеку совсем иное, чем к другим профессиям. — Подписка на медицинский журнал стоит от 100 до 500 долларов. Студенты могут себе это позволить? — Никто ни на что не подписан, никто ничего не читает. Тот самый один процент, который владеет языком, читает только бесплатные выжимки. — Насколько у студентов есть доступ к практике, к больным? — Студенту не нужен доступ к больным, по крайней мере сразу. Есть программа, по которой студент в течение, условно, недели изучает урологию. Одну неделю за все пять лет обучения. Что он выучит за неделю? Зачем ему доступ к больным? Не нужен он ему! Проблема глубже, проблема системная. В мединститут пришел человек, который не знает, хочет ли он быть врачом,— раз. Который не образован, чтобы быть врачом, даже если он этот институт окончит,— два. И который не имеет общего кругозора, чтобы общаться с людьми,— три. Люди, которые этому человеку преподают, понимают, что пришли не те. Но они сами, к сожалению, не те: система преподавания в том понимании, которое сформировалось во всем мире, отсутствует. Что дальше? Государственной программы подготовки специалистов не существует нигде в стране. Есть ординатура — те, кто все-таки собирается быть врачами, приходят в клинику на два года. Но за два года из человека нельзя сделать врача ни при каких условиях! За границей эта стадия, резидентура, занимает от 4 до 7 лет. Ты же была на моих занятиях со студентами. Сидит 40 человек, 4-5-й курс. Спрашиваю: "Вам через год людей лечить, поднимите руки, кто готов?" Двое поднимают. Спрашиваю хорошенькую: "Ты кем будешь?" — "Гинекологом".— "Почему руку не поднимаешь, не хочешь лечить?" — "Хочу, но не буду, очень страшно". — А иностранный выпускник-медик, ему не страшно? — Человек окончил институт по специальности "гинекология". Дальше в течение 6 лет он по полгода изучает в больнице эмбриологию, акушерство, неонатологию. Учится принимать роды, делать аборты, оперировать шейку матки. Последние 2 года делает по 10-20 операций каждого вида. Под наблюдением, но сам. Сам!!! И выходит полноценным гинекологом. У нас же система постдипломного образования пока категорически не может выпустить такого доктора. Говорю "пока": хорошая новость в том, что сегодня она пересматривается — усилиями главного специалиста по медицинскому образованию Минздрава России и под личным контролем министра. Это вселяет надежду. — В 2015 году средняя зарплата российского врача составляла около 48 тысяч рублей, среднего медперсонала — 27 тысяч, младшего — 16 тысяч. Медсестра — королева больницы, на ней все держится. Как ей прожить на 27 тысяч? — А ты вообще понимаешь, что такое институт медсестер? Представляешь, какие медсестры работают в западных клиниках? Об этом же в нашей прессе не пишут. Медсестра — ключевая фигура в современной медицине. У нас же образ медсестрички — с военных времен: какая она была добрая, как раненых на себе выносила, сколько командиров на сестричках переженились... Тогда медсестры лечили душой, а сегодня она должна включить аппарат, на панели которого нет ни одной русской буквы! Не аппарат — 25 таких аппаратов она должна уметь включать, входя в операционную, в реанимационную, в обычную палату. Мы готовы за свой счет отправлять медсестер учиться за границу, но как это сделать, если они не говорят ни на одном языке... — Что сегодня умеет девочка после медучилища? — В лучшем случае не боится крови и может делать инъекцию. Дообразовывать ее — сложнейший процесс. Огромное везение ей попасть в коллектив, где есть поддержка, где медсестры уже базово понимают оборудование. А дальше — путем проб и ошибок. Включилось — не включилось, вызвали инженера, приехал, показал, не запомнили, записали, опять записали, потом запомнили. По дороге разбили пару оптик, уронили пару инструментов. Потом ждали полгода, пока их купят снова,— прибор стоял, не работал. И так по всей стране. — Где корень проблемы с медицинским образованием? Как эту машину развернуть в правильную сторону? — Вернемся к профессионалам. Профессионал — руководитель вуза, кто он? Человек, который должен объехать мир и посмотреть, где что как устроено. Чтобы решить, как должен развиваться его вуз, что будет важно в медицине через год, три, пять — когда его студенты пойдут лечить людей. Первый вопрос: он владеет иностранным языком? Вряд ли. Второй вопрос: а кто позволит ему решать? Никто, система не предусматривает. Ректор ограничен в любом решении. Я как завкафедрой и руководитель клиники за любое решение должен биться. В нашей больнице мы преподаем студентам, врачам, в том числе иностранным, а у нас одна учебная комната. Нужно десять, а у нас одна. — В 2015 году было создано 13 научно-образовательных кластеров. Они, как я понимаю, и есть попытка изменить систему? — Я ничего об этом не знаю — Вместо сертификации врачей введена аккредитация. — И об этом тоже никто не знает. — Врачи набирают баллы за повышение квалификации. — Да, да. Мы делаем все, что можем. Но глобальная ситуация так запущена, что ни один человек не может принять решение, которое ее изменит. — Какое решение? Чтобы два миллиона медицинских работников в стране заговорили по-английски? — Вот именно! Главный вопрос, который вызывает аккредитация или сертификация — мы сами путаемся в терминах: не выбросит ли этот процесс две трети врачей из обоймы? Ведь мы же подготовили массу врачей с 70-80-го годов, им сейчас по 40-60 лет, они работают. Какова их компетенция? — Какова? — Если мы начнем настоящую, профессиональную аккредитацию... Не хочу даже думать об этом. Допустим, ты пришел к урологу во Франции. Неважно, где — в Париже, Гренобле или Лионе. Тебя примет врач определенной, стандартной квалификации. У нас нет подготовки, которая гарантировала бы одинаковый уровень специалистов в столице и далеко от нее. И сделать с этим пока ничего нельзя. Я говорю "пока", потому что не хочу жить с ощущением, что наша медицина отстала безнадежно. А первый этап выхода из глубочайшего кризиса — необходимость слушать профессионалов. — К кому вы обращаете этот призыв? К власти? — Конечно. Проблема начинается с того, может ли сегодня профессионал попасть на прием к руководителю. Не может, исключено. Вторая проблема — желание и готовность самих врачей слушать коллег-профессионалов. Я, главный уролог Минздрава, в течение суток готов ответить на вопрос любого уролога: мы создали специальную мобильную сеть, связывающую всех урологов страны. Думаешь, мне часто звонят? Нет. И я, по сути, большую часть своего времени выступаю рядовым врачом. Потому что обязан знать, как живет рядовая медицина. Да, она работает, вопреки всему. Вот я был в Тюмени вчера, оперировал в операционной, которую с моей сравнить нельзя: у меня "жигули", а там — "роллс-ройс". Есть энтузиасты, которые добились этого оборудования, которые на нем работают. Но не должно быть энтузиастов, должна быть система! Должен быть стандарт операционной по всей стране, плюс-минус какие-то детали. И уролог в Тюмени, Рязани и Москве тоже должен быть примерно одного уровня. Я не хочу, чтобы мы опять превращались в экзотическую страну, а такая опасность есть: через 10-15 лет мы столкнемся с ситуацией, когда у нас образованных врачей в принципе не будет. — То есть пока спад остановить нельзя? — Это сделать очень тяжело. В массе своей люди не понимают, насколько медицина ушла вперед. Мы считаем, что наличие КТ и МРТ означает прорыв,— смешно! Прорыв совершают люди, а не техника. А те студенты, с которыми мы имеем дело сегодня, никакого прорыва совершить не могут. И не смогут до тех пор, пока условия обучения будут позволять им окончить институт, не зная элементарных вещей. Вот ты стояла у меня за спиной на операции вместе со студентами 4-5-го курса. Я оперирую простату, спрашиваю их: "Что это за орган?" Знают семь из десяти. Трое не знают! Говорю им: "Это предстательная железа". Ну хорошо. Дальше спрашиваю: "Где она находится?" Знают пятеро. Половина! — Как они получили зачет, сдали экзамен? — Вот именно! А рассказываю это медицинскому чиновнику, мне говорят: "Да ладно, вы их застали врасплох. Они знают, они подучат". Вот это наше, посткоммунистическое отношение. Потому и в больнице говорят: "Мы вас подлечим". Подлечим, а не вылечим! Сто лет прошло, а мы все не можем от этого избавиться. — Что должно произойти? Откуда возьмутся люди с другим отношением? — Это главный вопрос. И ответа я не знаю. Быть врачом человек захочет только тогда, когда будет уверен, что к этой профессии — особое отношение, что больница — чистое и красивое место, что руководитель больницы будет видеть в нем профессионала, поддерживать его идеи, обновлять оборудование. У него должны быть условия для развития — тогда он будет развиваться. Сейчас человек, работающий в больнице, выживает, не более того. Повторюсь, есть новаторы и энтузиасты, но нет системы. — Что вас больше всего пугает в сегодняшней системе медицинского образования? — Бесконечная борьба: все энергия уходит не на то, чтобы совершенствоваться, а на то, чтобы пробить то или это. И страшно, что молодежь в этом растет: видит, что блестящие инициативы разбиваются о людей, не готовых слушать профессионалов. Я хочу видеть нашу страну великой, но не может быть великой страны с больной медициной. Тем не менее я оптимист. Сегодня ситуация близка к критической, но верю, что близок момент, когда нас, профессионалов, услышат. Для этого надо заставить чиновников лечиться в России — не в системе 4-го Управления, а в обычных городских больницах. Будет страшная ломка, но без нее не обойтись. http://www.kommersant.ru/doc/3205843