Правда о беременности, родах и материнстве

2016-07-06

• К истории репродуктивного контроля в дореволюционной России «26 младенцев на 1 тыс. человек населения появлялось на свет в Петербурге в 1911-1915 годах против 31 в 1861-1865-м. Такое сокращение рождаемости объясняется тем, что жители столицы стали пользоваться противозачаточными средствами, которые были разрешены, а также делать аборты, которые запрещались. Как дореволюционная Россия училась контролировать рождаемость, известно очень мало, собирать информацию приходится по крохам, случайным обмолвкам в дневниках, мемуарах, медицинских и судебных отчетах. Что касается искусственных способов прерывания беременности, то с точки зрения закона здесь все было вполне однозначно. И церковные, и светские законы видели в изгнании плода аналог умышленного убийства. 91-е правило VI Вселенского собора назначало для женщин, "производящих недоношение плода во чреве и принимающих отравы", такое же церковное наказание, как и для убийц. Светское законодательство было не намного мягче. Аборт допускался по медицинским показаниям, а во всех остальных случаях считался вариантом детоубийства. Принятое в 1885 году Уложение о наказаниях предусматривало за изгнание плода лишение всех прав состояния и каторжные работы сроком от четырех до десяти лет. Правда, последнее Уголовное уложение царской России, принятое в 1903 году, несколько смягчило наказание за аборты. 465-я статья уложения гласила: "Виновная в умерщвлении своего плода наказывается заключением в исправительном доме на срок не свыше трех лет. Виновный в умерщвлении плода беременной женщины наказывается заключением в исправительном доме". Если же виновным в умерщвлении плода оказывался медик, его помимо прочего ждал запрет на профессию сроком от одного до пяти лет. Если посмотреть судебную статистику, все выглядит вполне безоблачно: с 1892 по 1905 год за умерщвление плода было осуждено менее сотни человек. Но единственное, о чем эта статистика свидетельствует, так это сомнительная эффективность уголовного преследования в подобных деликатных ситуациях. В одном этнографическом отчете содержится такой вот ответ крестьянки на вопрос о контрацептивах: "Да что про нас говорить, коли барыни-то ваши то же делают. Ноне богачихи-то не много родят,— вот и спросите их, отчего это?" В общем-то она была права. Новомодная информация о противозачаточных средствах приходила в деревню из городов и была частью городской культуры, а не деревенской. При этом, в отличие от горожан, крестьяне с самого раннего возраста были прекрасно осведомлены, откуда берутся дети. Наглядные пособия лаяли, блеяли и мычали во дворах. К тому же в пространстве деревенской избы сосуществовали представители разных поколений, и скрыть что-либо было невозможно. Поэтому все, что касалось человеческой физиологии, секрета ни для кого не представляло. Однако общее отношение к любым способам предохранения в деревнях было резко отрицательным. Единственным средством против нежелательной беременности, которое использовалось повсеместно, было продолжительное кормление грудью. Считалось, что, пока женщина кормит, она забеременеть не может. "Матери,— писал в связи с этим Владимир Гиляровский,— продолжают кормить грудью ребенка до четырех и до пяти лет и кормят чужого, иногда и беззубых щенят, не говоря уж об извлечении ими своего молока и более неестественным способом". Считалось также, что для предотвращения беременности можно использовать менструальные выделения. Из них, к примеру, делали разнообразные препараты для приема внутрь — от простого водного раствора до снадобья, изготовленного из пепла, оставшегося после сжигания испачканной кровью сорочки. Помогала и ингаляция: воду с менструальной кровью брызгали в бане на камни. Немало было различных магических процедур. Например, воду с кровью наливали в бутылку и закапывали — считалось, что, пока бутылка в земле, женщина не может забеременеть. Бутылку можно было в любой момент откопать, и тогда средство переставало действовать. Насколько эти средства были эффективны, история умалчивает. Крестьянские методы изгнания плода были более эффективными, нежели методы предотвращения беременности, но и куда более варварскими. Чтобы спровоцировать выкидыш, крестьянки поднимали тяжести, туго перетягивали живот полотенцам, веревками, а то и конской сбруей. На живот не вовремя забеременевшей женщине клали тяжести, а то и просто били по нему кулаками или скалками. Женщина наваливалась животом на торчащий из земли кол, прыгала на землю с большой высоты — с лестницы сеновала, к примеру. Еще более варварскими были медикаментозные методы прерывания беременности. В ход шли практически все доступные в деревне химически активные вещества. Молодые женщины глотали селитру, керосин, фосфор (его получали из спичек), сулему (отрава, которой обрабатывали семена перед посадкой, чтобы уничтожить личинки вредителей), киноварь, мышьяк, глауберову соль, сургуч, металлические опилки... Наиболее популярным абортивным снадобьем считался охотничий порох с примесью сулемы. Это снадобье следовало запивать парным молоком или водой. А фосфор принимали с мукой, салом или сахаром. Употребление всей этой химии нередко приводило к тяжелым отравлениям, бывали и случаи со смертельным исходом. Пероральным приемом дело не ограничивалось. Внутривагинально применяли воду с аммиаком, древесным уксусом, карболовой кислотой, мышьяком, порохом. Плюс хирургические инструменты вроде вязальной спицы... Реальная опасность для жизни, которую представляли собой подобные способы изгнания плода, была очевидна для всех, поэтому крестьянские общины нередко устанавливали надзор над женщинами из группы риска. А о случаях изгнания плода члены общины доносили властям куда более охотно, чем о других преступлениях. По единодушным свидетельствам этнографов, в деревне аборт никогда не был средством контроля рождаемости. В нем видели совершенно экстраординарную меру, к которой прибегали случайно забеременевшие девушки, а также солдатки — чтобы избежать наказания от вернувшегося с военной службы мужа. В некоторых деревнях девушка, сознательно спровоцировавшая выкидыш (в деревне все на виду, и сохранить случившееся в тайне практически невозможно), имела куда меньше шансов выйти замуж, нежели та, что нагуляла внебрачного ребенка. Однако под влиянием города отношение крестьян к абортам постепенно смягчалось. "Изгнание плода,— читаем мы в ответе на одну из этнографических анкет,— во взгляде народном сравнительно с детоубийством считается довольно мягким преступлением, потому что в плоде не заключается той совершенной жизни, какая находится в ребенке, произведенном на свет и одушевленном, поэтому к плодоизгнательнице относятся довольно снисходительно или, вернее сказать, неопределенно". При этом все опрашиваемые указывали, что в деревне замужние женщины к изгнанию плода не прибегали, и аборт был не средством планирования семьи, а способом избавиться от ребенка, зачатого на стороне. Если контрацептивы были альтернативой абортов, то аборты, в свою очередь,— альтернативой детоубийства. О том, что практика детоубийства на Руси существовала, свидетельствует хотя бы указ Петра I от 4 ноября 1715 года, которым предписывалось устройство госпиталей "для сохранения зазорных младенцев, которых жены и девки рождают беззаконно и стыда ради отметывают в разныя места, отчего оные младенцы безгодно помирают, а иные от тех же, кои рождают, и умерщвляются: и для того объявить указ, чтоб таких младенцов в непристойныя места не отметывали, но приносили б к вышеозначенным гошпиталям и клали тайно в окно". ... Если крестьянская молодежь прекрасно представляла себе особенности человеческой физиологии, то в привилегированных сословиях ситуация была иной. Канон аристократического воспитания не предусматривал знакомства девушек с низменными физиологическими проявлениями. "Обсуждение грубо-чувственных половых отношений,— читаем в дореволюционных пособиях для родителей,— неуместно между родителями и детьми". Девушек всячески оберегали от вредной информации. Старших дочерей старались не допускать к уходу за младенцами. Так что хорошо воспитанная девушка могла только смутно догадываться, откуда и при каких обстоятельствах появляются дети. Татьяна Сухотина-Толстая, старшая дочь Льва Толстого, вспоминала: "Я помню, например, раз мне мама сказала, когда мне было уже 15 лет, что иногда, когда мужчина с девушкой или женщиной живут в одном доме, то у них могут родиться дети. И я помню, как я мучилась и сколько ночей не спала, боясь, что вдруг у меня будет ребенок, потому что у нас в доме жил учитель". Несложно догадаться, что молодые аристократки, полагавшие человеческую физиологию предметом, не достойным интереса и изучения, не считали для себя возможным пользоваться средствами контрацепции. Предохранение казалось чем-то абсолютно аморальным. Это представление зафиксировал Лев Толстой. Когда из разговора с Анной Карениной Долли узнала, что Анна тщательно предохраняет себя от новых беременностей, она воскликнула: "N` est-ce pas immoral?"» Источник: http://kommersant.ru/doc/3011835 __ #история_женщин@lame_dame #аборт@lame_dame #брак@lame_dame #семья@lame_dame #культура@lame_dame #статьи@lame_dame #репродуктивное_принуждение@lame_dame